Tags: pro_avtora

барельефы

:: PRO АВТОРА :: 35. ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ

Раньше мы уже вдоволь поговорили об образцовых графоманах, о графоманах поневоле и даже о графоманах-волшебниках. Пришли к выводу, что графомания – это неизбежная болезнь, которой, подобно ветрянке, лучше переболеть в детстве. “Окончательный диагноз” завершает эту благодатную тему.

Конечно, никто не собирается отнимать у автора неоспоримую отмазку - "Я так чувствую". И всё же представим, что мы сидим в зале. На сцену выходит оперный певец и начинает лажать мимо всех семи нот, не считая чёрных клавишей. Представим, что через час, наше вежливое терпение переходит в не столь вежливый свист. Певец презрительно смолкает, бросает "Я так чувствую" и топает искать себе другой зал... и другую публику. По ходу, конечно, добавив, что мы попса и ничего не понимаем в опере. Ну, и про Стаса Михайлова, разумеется, что-нибудь.

Но сегодня, покидая такой удивительный и разнообразный мир графомании, давайте попробуем поставить себе и другим что-то вроде диагноза. Ну, может, и не окончательного, но, на сколько возможно, точного. Для этого предлагаю совместными усилиями выявить характерные симптомы. И при наличии двух и более симптомов у одного автора – задуматься о лечении. Начнём с очевидного.

Недержание.
Наш пациент выплёскивает всё, что пришло в голову. Без какой-либо фильтрации и внутреннего ценза. В его мире нет главного или второстепенного: важно всё. Страшно представить, что какая-та фраза или замысел останутся неизвестными миру. Отсюда, как правило, обильная писучесть и тонны непереваренного текста.

Глухота.
К слову, к рифме, к языку. Смысловые и фразеологические ляпы. Тут и “Снег пошёл по большому”, и “Её глаза с нежностью смотрели друг на друга”. Рифмы “пою-люблю”, “мне-судьбе”, “ночь-вновь”. Об этом мы говорили в главках про рифмы и семантический слух.

Прострация.
В мире, созданном воображением графомана, не бывает конкретных людей, улиц, предметов. Все вещи и понятия лишены примет и строго законспирированы. Любое качественное прилагательное уступает место указательным местоимениям: “той”, “этой”, “такой” “тот самый”. Эта вселенная легко обходится без времени и пространства – всю конкретику с успехом заменяют спасительные “тогда”, “туда”, “оттуда”… Та же беда с чувствами. Слова “тоска”, “одиночество” и, разумеется, “любовь” – самодостаточны до Абсолюта. Перо графомана столь размашисто, что не снисходит до оттенков и нюансов переживаний. Опять же - симптом. Подобная "конспирация" не будет рассекречена даже под пытками.

Клептомания.
Помноженная на вандализм. Если уж (а точнее – когда) воруется образ (или идея, или мысль), то непременно видоизменяется, – и не в лучшую сторону. С понижением качества. Так, вырванный из контекста афоризм хронически превращается в азбучную истину, а слизанная где-то метафора – в штамп.

Дидактика.
Побочный эффект всего перечисленного. Страсть к лозунгам и пафосным назиданиям. У пациента на листе много “Родины”, “Великой Победы”, “Человечества” и “Доброты”. И ещё СЧАСТЬЯ. Прописные буквы призваны разбудить обывателя, вернуть словам и чувствам их исконную, забытую СИЛУ и ГЛУБИНУ.

Ляписизм.
Частный случай клептомании и глухоты. Насильственное приживление к бедному в целом словарю какого-нибудь неординарного слова. Как правило, употреблённого не к месту и торчащего в тексте как небоскрёб в пустыне. Предмет особой гордости пациента. При чтении вслух – произносится с особым нажимом и осознанием своей находчивости… По поводу термина “ляписизм”:
– Вы писали этот очерк в “Капитанском мостике”?
– Я писал.
– Поздравляю вас! “Волны перекатывались через мол и падали вниз стремительным домкратом”. Мостик теперь долго вас не забудет, Ляпис!
(Ильф и Петров “Двенадцать стульев”)

Полная прострация.
Блуждание в потёмках с некстати барахлящим фонарём. Случайность формы и содержания, отсутствие структуры. Стихийность (не от слова "стихи"), неосознанность и, попросту говоря, бардак. Любое взятое наугад произведение пациента универсально, как железный конструктор из 80-х. Легко убрать, заменить, поменять местами любые строки или целые строфы. На результате это никак не скажется.

Мания преследования.
Крайняя степень обидчивости. Невосприимчивость к критике. Вынужденно-показное изгойство. Это понятно: все вокруг враги, завистники и попса – та самая, “ничего не понимающая в опере”. Исключение – несколько преданных поклонников и друзей, что ещё способны разглядеть Настоящее (с большой буквы, естественно). Эти друзья, скорее всего, тоже пишут. И тоже - Настоящее.

Граммофобия.
Не знал, как назвать воинствующую безграмотность, - придумал так. Подразумевается клинический страх перед орфографией и пунктуацией. Частный случай неуверенности, апеллирующий к схожим образцам мировой литературы. В отличие от образцов – возникает не от художественного замысла и выразительности, а от накрутки значимости. И от школьных прогулов. Легко угадывается по стилистике и общему уровню текста, который не спасти даже отсутствием точек и запятых.

Ну вот, навскидку так. Наверняка, вам есть что добавить или убрать – из личных наблюдений.

VK_PRO-АVTORA_citata_35

:: предыдущие серии ::
барельефы

:: PRO АВТОРА :: 34. ГРАФОМАНЫ-ВОЛШЕБНИКИ

После графоманов-любителей и графоманов поневоле, речь пойдёт о графоманах-волшебниках. По-другому их и не назовёшь. Это тот редкий случай, когда абсолютная глухота к слову приводит к фееричным результатам. Такие кудесники удивляют и восторгают, и даже учат. То есть невольно достигают тех же высот, каким служит подлинное искусство. Графоманы-волшебники – это “штучный товар”. Их хочется читать и перечитывать, лелеять и растаскивать на цитаты.

Об одном из них я узнал лет двадцать назад от своих друзей, студентов литературного. Седовласый стихотворец объявился в 94-м году во дворе литературного института с самиздатовским сборником, которым готов был поделиться с любым желающим за символическую плату. На обложке значилось “И.А. Самохов. Златые дни моей любви". Желающими оказались мои друзья – не из наивности, конечно, и даже не из любопытства. Посочувствовали человеку. Но после первых же прочитанных на перемене страниц ребята поняли, что за сокровище им досталось. Добрые слухи разлетаются быстро – особенно, если приправлены неконтролируемым хохотом. Ещё до конца следующей пары у И. А. Самохова был скуплен весь немногочисленный тираж.

Так рождаются легенды. Зачитанная до дыр книжечка была презентована мне где-то через пару лет после описанных событий. И на какое-то время стала моим личным бестселлером и лучшей приправой к любым песенным посиделкам. А если кто-то из вас, к своему стыду и невезению, до сих пор не знаком с творчеством моего протеже, я с удовольствием поделюсь тем, что помню. Орфография, понятно, авторская…

Я не всегда такой печален!
Не спрашивай ты ни о чем.
Восток себе представил алый
И девушку, с которой был знаком.

Я на тебя смотрел несмело.
Стояла ты вокруг девчат,
И вид достойный загорелый
Успешно дополнял наряд.

Вот оно – настоящее! Ни одной проходной строчки. Каждая будоражит ум и воображение. Тут сразу понимаешь, что скучать не придётся…

Отец мой поднимался рано,
Будил он возгласом простым.
И я, проснувшись в час багряный,
Вставал и шел трудиться с ним.
Шёл год тогда, когда Гагарин
В космический простор взлетел.
И я бродил, как странный парень,
Тобой любуясь в суете.

“Шёл год тогда, когда Гагарин…” – это же монумент! Слова впечатываются в мозг, как лозунг, как речёвка, как заклинание. Хочется повторять и идти маршем. Или вот ещё, из любимого:

И хожу я близ окреста,
Где заметнее весна,
И отчизна, как невеста,
Впереди кругом видна!

“Впереди кругом видна”! – скажите, не шедевр? Ну, можно это придумать? Нет, только родить. Выплеснуть. А потом расправить плечи и шагнуть в необъятное:

Стоит посмотреть на эту площадь:
Ширина ее сторон
Создает величественность в общем,
Как спортивный стадион...

Улицы Валовой вот начало -
Перекресток и метро.
Ленина портрет вокруг вокзала
На меня глядит с добром.

Какая безраздельная свобода! Какое феерическое обращение со временем и пространством!.. И с цветом, кстати, тоже:

Как кумач на празднике ликуя,
Ландыши цвели зимы белей!

Здесь всё как в высокой литературе – никогда не знаешь, чем всё закончится. Автор готов удивлять каждой следующей строкой, каждым новым образом:

Ты мне больше не звони -
Я люблю другого.
Познакомились мы с ним
Взглядом с полуслова.

Вот и приподнято-праздничное стихотворение с безобидным, казалось бы, названием “Колесо обозрения” вдруг последней строчкой вопиет о фатально-зловещей бренности бытия:

Поднялись. Спускаемся по кругу.
Смотрим, улыбаемся, грустим.
И не налюбуемся друг другом:
Этот день нам будет роковым!

Вы знаете, что такое игра слов? Тогда приготовьтесь к игре букв.

И издали мой дом заметен
На шумной улице Валовой,
Где буква М при алом свете
Всегда доступна для любого.

Эта доступная для любого “М”, да и остальные неожиданные находки автора, подарили мне много счастливых минут искреннего детского смеха. Посему, заканчивая краткий обзор стихотворных открытий И.А.Самохова, готов с восторгом разделить чистосердечное признание его лирического героя:

Только что, вчера ли это,
Осень брОдила в дыму,
А сегодня я с приветом
Встретил зимушку-зиму!

VK_PRO-АVTORA_citata_34

:: предыдущие серии ::
барельефы

:: PRO АВТОРА :: 33. ГРАФОМАНИЯ ПОНЕВОЛЕ

Обычно читатель склонен доверять автору, поскольку увлечён идеей, героями или сюжетом. Да и более-менее гладкий слог легко убаюкает критика и редактора – в том числе и нашего, внутреннего. Но если сон разума рождает чудовищ, то суета плодит несуразности. Беда века: торопливое письмо так же не способствует процветанию литературы, как и торопливое чтение.

Идеальных поэтов и писателей не существует. У всех можно найти стилистические огрехи. Или то, что одни примут за стилистические огрехи, а другие – за авторскую находку. В конце концов, всё решают наши вкусовые пристрастия, начитанность и всё тот же, не раз уже упомянутый, семантический слух (гл. :: 32). Сюда же кундеровское “Художник придумывает правила сам и для себя”. Сюда же пушкинское “Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю”.

Абсолютный семантический слух – и ценность, и редкость, и, в каком-то смысле даже проклятие. "Абсолютники", что музыкальные, что семантические, в силу своего дара, вынуждены страдать от фальши и графоманства окружающих - в жизни и в творчестве. Если переходить на личности, первые, кто мне приходят сейчас на ум, - Гоголь, Набоков, Бродский… Вот уж у кого слух на семантику и стилистику выглядит безупречным. При том, что тот же Николай Васильевич в ранних повестях упорно обзывал штукатурку щекатуркой, и никакие редактора не могли заставить его думать иначе. Хотя в самых поздних вещах, похоже, он пошёл на попятный - слово вернулось к своему нормальному написанию.

Бывают и вовсе казусы, входящие в литературоведческий обиход. Взять широко разошедшийся с лёгкой руки Довлатова литературный анекдот про “круглый стол овальной формы”. Это из Достоевского. Так Фёдор Михайлович описывал комнату старухи-процентщицы. Дословно: "Мебель, вся очень старая и из желтого дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спинкой, круглого стола овальной формы перед диваном, туалета с зеркальцем…” и т.д. Издатель "Русского вестника" Михаил Катков взялся было исправить явную описку, но Достоевский вроде как подумал и сказал: "Оставьте как есть." И значит либо Фёдор Михайлович просто заупрямился, либо знал больше издателя и ляп таковым не считал.

С тех пор этот овально-круглый стол превратился в расхожий литературный мем. И часто служит спасительным щитом для воинствующих графоманов – наряду с “я так вижу” и “вам этого не понять”. Между тем вопрос с пресловутым столом остаётся открытым.

Я, например, именно такой стол видел в детстве в одной московской коммунальной квартире. Это был круглый обеденный стол, который, в случае прихода гостей, можно было раздвигать – как раз превращая его в овальный. А недавно где-то нашёл, что в Петербурге 19 века, годах в пятидесятых, такие столы были в большой моде. А на ценниках так и писали – “Стол такой-то, круглый (овальный)”. То есть Фёдор Михайлович, как минимум, просто точно указал на вид мебели и на примету времени. А может и выделил таким образом эту вещь из перечисления, как несколько чуждую для обстановки. Всё же такие столы приобретали, конечно, для больших домов и в больших семьях, у старухи-процентщицы он вполне мог оказаться в качестве невыкупленного залога. В конце концов, описание даётся глазами Раскольникова, который и сам минутой позже отдаёт Алёне Ивановне (какое же всё-таки нежное имя для “злой и старой вдовицы”) серебряные часы – в залог. Который, как мы скоро узнаем, так же не будет выкуплен.

Но история с достоевским столом – это скорее исключение. Чаще авторские ляпы настолько однозначны, что легко собираются в подборки довольно комичных цитат.

Давайте проведём эксперимент. Ниже – образцово-показательный микс из семантических ляпов. Я специально перемешал цитаты из школьных сочинений, любовных романов и… двух классических книг. Причём одна - прошлого (в смысле - двадцатого) века, вторая и вовсе – позапрошлого. Не знаю, осилили ли вы в своё время сами книги, но авторов, уверяю, знаете. Сможете распознать (угадать) – где классика, а где ширпотреб?

"Толпа французов бежала с постоянно усиливающейся силой быстроты".

"Лицо у него было очень морщинисто, с глубоко вставленными глазами".

"Он был счастлив, как любовник, дождавшийся ожидаемого свидания".

"Её чудесно курносый нос плавно переходил в лебединую шею".

"Вскоре проехал автобус, увозя за собой пассажиров".

"Закрыв глаза, он медленно поднимался по лестнице, нежно прижимаясь к ней губами".

"Борис не пожалел для друга ни последнего куска хлеба, ни последнего патрона".

"Надев рубашку и изящные брюки с расстегнутым воротником, он стремглав вышел из комнаты".

"Одержанная над неприятелем победа осложнилась".

"С лестницы позвонили. Лара навострила уши".

Ну, достаточно. Сделаем небольшую паузу – на подумать. И ещё раз повторим тезис, что идеальных стилистов не существует. Ошибиться может каждый. Схема проста. Вы написали глупость и не заметили. Кто-то (со стороны оно всегда виднее) указал на ваш ляп. Затем у вас два варианта: сыграть в Достоевского, оставив всё как есть, или поблагодарить критика, исправив написанное. И то, и другое – ваше право и ваша же ответственность… Пауза “на подумать” закончилась. Разберёмся с цитатами.

Первые три – из Льва Николаевича (“Война и мир”, том 3, часть 1, Х и том 4, часть 4, Х). Тут, в общем, понятно. Работая с такими объёмами текста, избежать стилистических огрехов невозможно – ни автору, ни редакторам. “То, что он встретил ее тогда в таких особенных условиях, и то, что именно на нее одно время его мать указывала ему как на богатую партию, сделали то, что он обратил на нее особенное внимание” (там же, том 4, часть 1, VII).

Последние две цитаты – из Бориса Пастернака (“Доктор Живаго”). Здесь уже всё не так однозначно. Тот же Владимир Набоков довольно жёстко окрестил пастернаковский роман как "недалёкий и неуклюжий", т.е. двумя словами перечеркнул сразу и ЧТО, и КАК. Ну, положим, с любым ЧТО (содержанием) – можно спорить до бесконечности. Многое определяет и жизненная позиция, и всегда субъективные отношения, и опыт читателя. Что подтверждает и личность Пастернака, и Нобелевская премия, присуждённая роману. А вот с позиции КАК (изложение) “Живаго” и впрямь оставляет много вопросов. Поскольку буквально на каждой странице грешит стилистическими странностями. Вроде по-собачьи “навострившей” уши Лары (лирической героини, к слову), или победы, которая, будучи уже одержанной, вдруг “осложнилась” – задним числом.

“Юра, Миша и Тоня весной следующего года должны были закончить университет и Высшие женские курсы”.

“Живаго описывал Гордону внешний вид местности”.

“Едва касаясь земли круглой стопою и пробуждая каждым шагом свирепый скрежет снега, по всем направлениям двигались незримые ноги в валенках, а дополняющие их фигуры в башлыках и полушубках отдельно проплывали по воздуху, как кружащиеся по небесной сфере светила”.

И т.д. и т.п. Можно составить внушительный список примеров, кои с большой натяжкой удалось бы отнести к индивидуально стилистике или к счастливым авторским находкам.

В предыдущей главке мне уже довелось цитировать убийственный стих о разведчиках (гл. ::комментарии-5). Приходится мириться с тем, что эти “разведчики” написаны той же рукой, какой создавалось гениальное по своей простоте и силе “Мело, мело по всей земле во все пределы…”. Вообще, история с творчеством Бориса Пастернака выбивается из канонических представлений о семантическом слухе. И интересна нам отнюдь не желанием низвергать кумиров или выискивать блох, а творческой кухней и психологией. И психологией взаимоотношений автор-критик в том числе (гл. ::4, ::27, ::31). Примером может служить жесткая отповедь, данная журналом “Знамя” не менее жёсткому стилистическому разбору, предпринятому Владиславом Сафроновым. Для интересующихся могу дать ссылку на одну из его статей http://moloko.ruspole.info/node/1708. Сразу предупрежу – тон изложенных там претензий, увы, весьма резок. Но правомерность большинства из них сей факт (опять же - увы!) не отменяет.

Александру Генису, кажется, принадлежит замечание об иррациональной любви авторов к своим, даже самым откровенным, ляпам – чем-то они им дороги и греют душу. Возвращаясь к истории с овально-круглым столом, вспомним и о том, что цитировавший её Довлатов убедил поторопившегося с исправлениями корректора перепечатать всю страницу – в своём, авторском, варианте. И даже снабдил материал сноской: опечатка допущена с ведома и согласия автора.

Что снова подводит нас к всё к той же, уже озвученной, позиции. Человека, работающего со словом, такие истории не могут не интриговать. Интриговать – исключительно с точки зрения выработки семантического слуха и работы над собой. Посему оставим на время классикам их вольные или невольные ляпы и сосредоточимся на том, чтобы меньше допустить своих.

VK_PRO-АVTORA_citata_33

:: предыдущие серии ::
барельефы

:: PRO АВТОРА :: КОММЕНТАРИИ 5

Этот разговор – по мотивам комментариев к предыдущей главе. Той, где про семантический слух. “Провокация” сработала даже лучше, чем я ожидал. И дело не в семантике – в основном паблике http://vk.com/pro_avtora (откуда идут перепосты и сюда) сам ляп был вычислен уже со второго комментария. Сомнительный оборот "рифмованная серость всех мастей" – как раз и была примером семантической несуразицы. Глаз пропускает небрежность, поскольку ум понимает, что именно автор (в данном случае я) хотел сказать. Но семантический слух всё же должен споткнуться на "серости" и "всех мастей", почувствовав - что-то не так. Употреблённая в переносном смысле "серость" имеет и прямое значение – вполне определённого цвета. И этот цвет, понятно, не может быть "всех мастей". Поскольку основное значение слова "масть" неразрывно связано как раз с различием по цветовому признаку. Вороная масть, рыжая, гнедая, та же серая – и даже в яблоках.

С этим разобрались. Дальше интересней. Понятно, что, доверясь автору, можно пропустить (а порой и простить) даже откровенные нелепости в тексте. Но верно и обратное. История с "серостью" и "мастью" ещё раз показывает, что если отнестись к тексту с пристрастием, начнёшь видеть подвох уже в каждом слове и подозревать автора в том, чего и не было. Так, Ане сразу же не понравился проходной и совсем безобидный фразеологизм о писателях “средней руки”. Наташу смутили “рыцари пера”, c чем, кстати, я совершенно согласен – здесь легко можно было бы обойтись без столь высокого штиля (если бы в своих коварных целях автор вообще не нагрузил всю фразу по самое некуда, чтобы замаскировать требуемый ляп). А Богдан вот напрягся по поводу “старательных”, хотя сама по себе старательность, как и упорство, – довольно часто сопутствующая графомании черта. Многие из графоманов и старательны, и трудолюбивы, и, как следствие, плодовиты. Просто, согласно той же семантике, сама по себе старательность ещё ни о чём не говорит. Можно очень стараться – и написать полную галиматью.

В одном из комментов хорошо обрисована и такая ещё проблема. [Богдан Преображенский]: “…Слово, которое само по себе имеет определенную семантику, вкупе с человеком может иметь эту самую семантику уже совершенно другую… Всё зависит не от слова, а точнее не от комбинаций слов, а от человека, на которого действие этих слов направлено) То есть "провокацию" разные люди могут разглядеть в разных местах”.

И всё-таки, думается мне, всё зависит как раз от слова. Для этого-то и нужны в языке правила - орфографии, ударения, семантики… Чтобы можно было понимать друг друга (а вовсе не для того, чтобы ограничить нашу свободу писателя или читателя, как думают многие графоманы). Правила – не прихоть, а необходимость. Поскольку людям свойственно слышать и воспринимать одни и те же слова по-разному. Что приводит к недоразумениям в отношениях и к читательским-писательским ляпам в текстах. Но мы всегда можем себя проверить. Как с той же “старательностью”, раз мы к ней так привязались. Возникли сомнения – не зазорно глянуть значение слова. Идём по той же ссылке на семантический словарь, находим толкование: “аккуратность и исполнительность в делах”. Заметьте, ни слова про результат, не так ли? Речь о процессе. Как и аккуратность, исполнительность, рвение, упорство и другие синонимы с той же положительной окраской, - старательность вовсе не гарантия качества.

Именно в этом смысл развития семантического слуха – чувствовать такие вещи на раз. И дальше – пользоваться. Скажем, имеет смысл поставить рядом пару противоположных по окраске (положительно-отрицательно) слов, чтобы подчеркнуть ироническое отношение к персонажу. Например, “вдохновенно несёт чушь”. Куда более ёмко и выразительно, чем впрямую рассказывать про глупого и не очень талантливого персонажа, который к тому же считает себя гением и с апломбом это кому-то демонстрирует.

Интересно проследить и за влиянием на текст самой личности автора. И наших представлений об этой личности – субъективных или привнесённых (модой, например, или сложившимся общественным мнением). А хотите, проведём ещё один эксперимент? Вот отрывки из одного стихотворного опуса о войне:

В деревню ворвались нахрапом,
Как гости или коробейники.
Чтоб зверю лучше дать по лапам,
Поближе залегли в репейнике.
...
Всмотрясь и головы попрятав,
Разведчики, недолго думая,
Пошли садить из автоматов,
Уверенные и угрюмые.

Он дал ногой в подвздошье вору
И, выхвативши автомат его,
Очистил залпами контору
От этого жулья проклятого.

Как вдруг его сразила пуля.
Их снова окружили кучею.
Два остальных рукой махнули.
Теперь им гибель неминучая.
….
По ним стреляют из-за клети.
Момент и не было товарища.
И в поле выбегает третий
И трет глаза рукою шарящей.
….
Без памяти, забыв раненья,
Руками на бегу работая,
Бежит он на соединенье
С победоносною пехотою.

Тут нам и "трёт глаза рукою шарящей", и "руками на бегу работая", и какое-то обывательски-обиходное "жульё", и стреляющий залпами (!) автомат, и много чего ещё удивительного… Теперь найдите это стихотворение в любом поисковике, наберите первые строчки "Синело небо. Было тихо…" Долго искать не придётся, поверьте. Произведение входит в сотни подборок из золотого фонда, поскольку написано… Ну, посмотрите сами. Но согласитесь - если б я сразу назвал автора, эксперимент вряд ли удался. Магия авторства играет при чтении не последнюю роль.

В новой главе вспомним и о других подобных историях и вообще – о графомании, так сказать, “поневоле”.

VK_PRO-АVTORA_comments_5

:: предыдущие серии ::
барельефы

:: PRO АВТОРА :: 32. СЕМАНТИЧЕСКИЙ СЛУХ

Представить хорошего музыканта без музыкального слуха, мягко скажем, непросто. Та же история и с автором: тот, кто работает со словом, должен обладать особым - семантическим - слухом. Сам термин, возможно, условный и ни в одном поэтическом руководстве не встречающийся, но я не знаю, как выразиться точнее. Как назвать то врождённое или благоприобретённое чутьё к слову, к словам, умение расставить их так, а не иначе, а порой даже так, как никто до тебя? "Семантический слух", по мне, вполне рабочий термин, как раз на перекрестье эфемерного вдохновения и каждодневного ремесла. Самое то для разговора о творческой кухне. Именно семантический слух (дальше уже без кавычек) позволяет нам из относительно конечного словарного запаса вызывать на письме абсолютно бесконечные по разнообразию сочетания смыслов, оттенков, эмоций.

Начнём с хрестоматийного. У каждого слова есть своё облако значений… Или, если строго научно, – семантическое поле. Просто "поле" – в силу той же семантики – меня не вдохновляет. Несмотря на метафоричность, как-то по-крестьянски. Пусть будет "облако" – и объёмней, и образней, и в IT-шный век актуальней... Итак, у каждого слова есть своё облако значений, своя семантика. Знать её нужно и должно. Для начала. Но как только в тексте встречаются два слова - их облака значений пересекаются и либо рассеивают, либо усиливают друг друга. Либо и вовсе рождают новые смыслы. Которые уже невозможно просто "знать" - их надо чувствовать, слышать. Точно так же как вокалисты слышат певческий тон. Или воспроизводят вибрато – отличая его от обычного дрожания голоса. Более того, эти облачные пересечения попадают в контекст сказанного до, и влияют на всё, что будет сказано после. Смыслы слов и их сочетаний многократно пересекаются, меняются, меняют, - и в результате мы воспринимаем текст как общую смысловую симфонию, параллельно смакуя особо приглянувшиеся нам пассажи и нюансы.

Отсутствие семантического слуха - одно из самых наглядных отличий графомана от писателя. Достаточно вспомнить всевозможные стилистические огрехи и почти анекдотичные ляпы – вроде тех, что ходят под нестареющим (хоть и бородатым) мемом “из школьных сочинений“. Наверняка ведь попадалось. “Глухонемой Герасим не любил сплетен и говорил только правду”. “Солдаты обделались легким испугом”. “Отец Чацкого умер ещё в детстве”. “Глаза её с нежностью смотрели друг на друга”. Или классика жанра: “Суворов был настоящим мужчиной и спал с простыми солдатами”.

Такие вещи читать забавно – в силу их явной комичности. Но чаще семантическая безграмотность банально скучна и уныла, и вызывает то раздражение, то скуку, – в зависимости от темперамента читателя. Хотя, читатель, как вы понимаете, опять же читателю рознь. Если вернуться к музыке, то откровенно фальшивящего солиста, конечно, не заметить сложно, но не факт, что весь без исключения зал поморщится, если кто-то из вокалистов “подъедет“ к ноте или начнёт чуть приблизительно интонировать. Кто-то вовсе не поймёт, кому-то это не особо испортит обедни, обладателям же абсолютного слуха придётся потерпеть и помучиться. Но, как бы то ни было, претендующему на большую литературу автору явно хочется для себя “требовательного” читателя – которому не всё равно, что читать. И которому вместе с обязательным ЧТО написано будет принципиально важно и КАК.

Абсолютный семантический слух, как и музыкальный, вообще явление редкое. Хотя, если и не достаётся от природы, то со временем может быть развит. В нашем случае лучшей учёбой остаётся, конечно, чтение. Умение и желание вчитываться в проверенные образцы письма и стиля. Вряд ли найдётся в истории литературы большой писатель, не являющийся при этом страстным читателем. Кроме того, отличное подспорье – теоретические знания, напрямую или опосредованно касающиеся языкознания, стилистики и собственно семасиологии (как официально значится интересующий нас предмет). Здорово развивает семантический слух и владение иностранным языком. Тем более - языками.

Опять же, в сомнительных случаях, словари в помощь. Причём как привычные толковые, так и специализированные, группирующие слова по семантическим классам. Самым замечательным из них, как и самым актуальным, сразу же назову глобальный труд под редакцией Шведовой. "Семантический словарь русского языка", из шести задуманных томов которого на сегодняшний день вышло четыре. Вообще кладезь и красота, просто "море разливанное", в котором, при известной любви к слову, можно утонуть - начав листать с любого тома и с любого места. Собрать все четыре части мне удалось не сразу, а, учитывая, что четвёртая вышла аж в 2007-м, сейчас сыскать весь бумажный комплект, можно, наверно, только в букинистических. Но зато есть вполне себе рабочие онлайн версии. Одна из самых удобных, на мой взгляд, реализаций – здесь http://rusemantic.ru/dictionary/. После ввода слова вы получаете толкование всех его значений плюс, при желании, ряд соседствующих по смыслу слов и все варианты семантических полей.

Насколько оно вам надо или не надо – подскажет практика. Хочу только напомнить, что, даже обладая хорошим поэтическим чутьём и семантическим слухом, вовсе избежать огрехов всё равно не удастся. Хорошо если дойдёт до печати и в дело вступят профессиональный редактор/корректор. Хотя и это не панацея. О чём отчасти поговорим уже в следующей главе. Точнее в нескольких следующих главах, которые, уверен, вас повеселят.

Речь пойдёт об образцовых графоманских перлах. Сначала отдадим должное графоманам поневоле, затем порадуемся за графоманов-любителей, поговорим о графоманах случайных, сознательных, латентных и уже клинических. И только потом, на сладкое, перейдём к графоманам-волшебникам. По крайней мере, мне хочется называть их именно так. Это тот редкий случай, когда абсолютная глухота к слову приводит к фееричным результатам. Не какой-то отдельной строкой или нелепицей, а всем своим плодовитым (как правило), творчеством такие кудесники удивляют и восторгают, и даже учат – пусть и от противного. То есть невольно достигают той же цели, какой служит подлинное искусство. Графоманы-волшебники – это “штучный товар”. Их хочется читать и перечитывать, лелеять и растаскивать на цитаты. В отличие от тех же старательных, средней руки, полу-, недо-, и прочих рыцарей пера, что денно и нощно выдают нам рифмованную серость всех мастей…

А теперь - стоп. Ещё немного по теме. Вы ведь не попались сейчас на провокацию? Ещё раз перечитайте, пожалуйста, последнюю фразу последнего абзаца – там, где про “полу-, недо-” и “всех мастей”. И скажите, что в её стилистике должно было бы насторожить. С точки зрения семантического слуха, конечно.

VK_PRO-АVTORA_citata_32

:: предыдущие серии ::
барельефы

:: PRO АВТОРА :: 31. ДУЭЛЬ АВТОРА С КРИТИКОМ

Но довольно мы уже наседали на автора. Для общих законов гармонии пора бы за него и заступиться. Перед теми же критиками. Оставим в стороне те чудаковатые, на грани исчезновения экземпляры, чьи критические обзоры всё ещё скорее воспитывают, чем уничтожают творческое начало, и – обернёмся к реальному большинству. С которым нам всем, так или иначе, приходится иметь дело – в поэзии, в жизни, в быту. И, дабы более не распыляться, начнём словами несравненной Раневской: "Критикессы - амазонки в климаксе". Бинго!

Ещё говорят: когда умирает автор, рождается критик. Ну, вроде того что самые злостные критики выходят из несостоявшихся авторов. Как неудачливые альтисты из неудавшихся скрипачей.

Такой критик – сам себе бог и громовержец, сам себе Парнас и Олимп. Отказавшись от собственных поэтических притязаний, взамен он обретает высшую степень свободы, о какой земные авторы могут только мечтать. Свободу судить любого, кто посягнёт на запретный плод, оказавшийся не по зубам. Свободу рассуждать об аромате независимо от отсутствия нюха или наличия насморка. Отныне это его крест, его священная месть. Фига и индульгенция в одном кармане. И законный пропуск в ряды святой литературной инквизиции. Критики из бывших писателей – это уже заявка на судьбу. Их костры - самые яркие, их суд – всегда первый.

На этом высокую Оду критику можно закончить. И вернуться с Олимпа на асфальтированную городскую ниву. Где всё ещё смешно копошатся авторы разных мастей и мироисповеданий, чтобы рано или поздно пополнить трофейную коллекцию критика. Возвеличили тебя или прикончили - не так при этом и важно. Важно, что ты уже трофей. С биркой. И это неизлечимо.

Пока есть поэзия, музыка, вообще искусство, - есть и автор. Пока есть автор – найдутся и критики. Критики-друзья, критики-враги, критики-любители и профессионалы, критики-бывшие-авторы, критики-маньяки и критики-просто-критики. Чем больше автор – тем больше критиков. Разумеется.

Критиковать автора легко и забавно. Он обижается, злится, досадует, но обмануть природу ему не удастся. Природа автора - поиск. Это вечное по-ахиллесово-черепашьи недостижимое "не так как все, но лучше, чем было". Автор необходимо заточен под новое, которое залог его индивидуальности. Критик систематизирует - и, тем самым, обобщает. Намечая тенденцию, он закрепляет статус кво, стремясь запечатлеть процесс в бронзе. Казус Мефистофеля: остановись мгновение - тогда-то всё и закончится.

Прикинем. Вот автор, достойный чьей-то любви. Вот повод для ума и сердца. Для восхищения. А вот и наш дорогой, полный яда или – напротив – фимиама критик, торжествующе вписывающий нашу любовь в культурологический контекст с любым знаком. Ещё недавно парящий над нашим воображением герой каталогизирован, сведён к факту и окольцован. Посажен в золотую, или терновую клетку критического обоснования.

На этой охоте критик всегда удачливей автора. Он сам выбирает жертву своей любви и своей неприязни. Автор критика не выбирает. Разговор автора с критиком - это всегда игра на чужом поле. Человек критикующий ходит первым. Начинает и выигрывает. И почти никогда ничем не рискует. Его роль – роль дуэлянта, заранее знающего, что у пистолета противника сбита мушка. У автора она сбита всегда. Чем лучше автор, тем более причудлива его манера стрельбы, тем менее она сводится к привычным законам баллистики. То же и с выбором оружия. Единственный аргумент автора - его собственное творчество. В арсенале критика - сколь угодно большое число авторитетов.

"АВТОРитетов" - совсем неслучайная ирония семантики. Будучи искусно-начитанным охотником, такой критик легко можете использовать одних авторов для уничижения других. Таково искусство критика. Тасуя колоду своей эрудиции, доставая из рукава тот или иной набор убийственных цитат, он движется к одной прекрасной цели – отстоять свой окончательный приговор. Сам его профессионализм, по сути, измеряется силой и убийственной точностью карточных приёмов, сложностью пасьянса, разложенного на сукне очередного флейма. Прекрасная самодостаточность...

Ни верно ли тогда, что единственная приемлемая форма общения для настоящего вдохновенного критика - это спор? Или точнее – видимость спора. Поскольку критик, который с кем-то соглашается или меняет своё мнение - уже не критик. Человек, публицист, оратор, может быть, даже философ. Но не критик. Критик просто в силу своего призвания обязан обслуживать всеми возможными способами только одно возможное мнение - своё. Для того же автора спор - средство. Для критика - самоцель. Из споров двух критиков рождается не истина, а следующий спор.

В этом смысле идеальной формой спора для критика является монолог – с принудительно выключенной у оппонента опцией "возразить". Зачастую так и происходит и именуется строго и академично - критическая статья. В такой статье можно с особой страстью распотрошить любое произведение прошлого и настоящего: разобрать, изъяснить, интерпретировать, присовокупить, вписать в контекст, разубедить, надумать, наградить, похоронить и прочее, - в поддержку любой теории, схеме и торжеству критической мысли. Снабдив её под конец внушительным списком использованной литературы, которую вряд ли кому хватит мазохизма проверить.

До ответного слова автора (ни почившего, ни ныне здравствующего) дело уже не дойдёт. Но зато на клич наверняка отзовутся другие критики. Дальше всё просто – демонстрация интеллекта, игры разума, идей и концепций. И не наша с вами вина, что автору, с которого всё "началось", места в этом паноптикуме может уже и не найтись. Мавр сделал своё дело – мавр может уйти. Уйти и написать следующее произведение. На радость себе, публике и вечно торжествующей критики.

VK_PRO-АVTORA_citata_31
барельефы

:: PRO АВТОРА :: 30. ОТ РУМБЫ ДО ДУХОВНОГО СТИХА

Продолжаем разговор  –  с предыдущего абзаца...

Творчество – самый короткий путь от одного человека к другому. Здесь не требуется церемоний и личных знакомств, не играет никакой роли социальное положение, возраст, даже разница во взглядах. Всё происходит на другом уровне и почти мгновенно: цепляет – не цепляет, твоё – не твоё, накрыло – не накрыло... Архаично-возвышенное “властитель дум” – как раз об этом. Только “дум” – по мне так совсем не первое в этом списке. Если властитель – то чувств, эмоций, души, духа… ну, и ума тоже. И вряд ли – всего сразу… Вот, интересный получается ряд, ещё немного и можно переводить разговор на уровень чакр. В коих не силён. Но примерно таким, обращённым к разным человеческим потребностям, мне видится и всё творчество.

Есть музыка для почти физиологического удовольствия – где-то на уровне живота и ниже. Чаще танцевальная, положенная на подчёркнуто удобный для движения ритм. Если здесь появляются слова – то в роли скорее обозначения. Не отвлекающие от и не претендующие на. Широко используемые штампы здесь – не недостаток, как нам порой кажется, а правило. Они не должны отвлекать от главного. А главное здесь – движение, в идеале - танец. Будь то диско, румба или венский вальс.

Прямой противоположностью мине видятся музыка и тексты “для ума”. Те, что апеллируют к размышлению, пониманию, чуть ли не к логике. Здесь правила диктуют и некоторую общую образованность и подкованность в какой-то определённой теме. Здесь уживается и весомая доля всего постмодернизма, и обилие цитат, и любовь ко всякого рода загадкам-разгадкам. В том числе и филологическим… Но я перескочил от живота сразу к голове, а надо бы по порядку.

Поэзия и музыка на уровне груди, “для сердца”. В прямом смысле – сердечная музыка. Пристанище вечных, общечеловеческих, “добрых” тем – без особой зауми и притязательности, почти простодушная, но, в отличие от “танцевальной” и “умной” – изначально искренняя и щемящая, вызывающая тёплый сентиментальный отклик именно в сердце, минуя физику и аргументацию.

Ещё одна - “душевная” ипостась творчества. Наиболее, к слову, цепляющая меня самого – и как слушателя, и как автора. Музыка и песни, обращённые к чувствам, эмоциям, экзистенциальным переживаниям. Это и любовная интимная лирика, и “тёмные” закоулки личностного опыта, и самое благодатное поле для авторских тараканов. Тут, продолжая, аналогию, мы где-то на уровне горла. А заодно и лица. Что сочувственно закреплено в хорошо знакомой фразеологии: от “перехватывания горла” до “мурашек по коже” и “пощипывания в глазах”. Именно этого чаще всего ожидает от себя самого помещённый в данный контекст автор, - о чём бы ни писал. И той же реакции ждёт от читателей или от зала.

Наконец – дух. Это уже совсем иной уровень творческих исканий, в которых и мысль, и чувство, и слово, – отголоски глубоких внутренних процессов, куда более интимных, чем, скажем, любовная лирика. На мой взгляд, самый сложный вид творчества. Здесь крайне сложно найти свои слова, не свести всё к общей притче или пересказу канона. И при всём при том сохранить художественную ценность высказывания. В этом смысле музыке повезло больше – она минует слова. Она мистическим образом вселяет трепет или взывает к свету и радости. И примеров гениальной церковной музыки приходит на память в разы больше, чем знакомых образцов духовного стиха той же силы.

И, конечно, условность этого деления – не менее и не более условна, чем деление на жанры. Которых в чистом виде сегодня уже и не встретишь. Творчество, как и его восприятие, вещь субъективная, хоть и не оставляющая попыток прийти к неким универсальным критериям оценки. Но главным для слушателя, как ни крути, всегда остаётся всё то же: цепляет – не цепляет, твоё – не твоё… Случилось – не случилось.

VK_PRO-АVTORA_citata_30

:: предыдущие серии ::
барельефы

:: PRO АВТОРА :: 29. МИКРОБИОЛОГИЯ ТВОРЧЕСТВА

Одно и то же событие люди видят по-разному. Одни и те же вещи на кого-то производят впечатления, на кого-то нет. Избирательность тем, сюжетов, образов, и последующая их интерпретация, – такой же залог авторской индивидуальности, как и характерная лексика, фразировка, любимые-нелюбимые знаки препинания и пр.

Никто из нас не живёт в безвоздушном пространстве. Все проживают свои дни с чувствами, впечатлениями, восторгами, обидами, проблемами, привычками, разговорами, прочитанными книгами, увиденными фильмами, окружающими лицами, предметами, бытовыми подробностями, ежедневной рутиной и витанием в облаках… Со всем тем, что, так или иначе, попадает в поле нашего зрения, нашей мысли или эмоции.

Для нормального человека, не отягощённого писательским зудом, всё это остаётся сугубо личными воспоминаниями либо исчезает бесследно. Для сочинителя – становится поводом и запускает алхимическую реакцию, при которой вся эта гремучая смесь подвергается двум одинаково необходимым процессам: приживлению и изложению. При первом (приживление) – все набранные впечатления пропускаются через личность автора, изменяют свойства, прирастают подробностями, художественными образами, новыми смыслами и даже вымыслами. При втором (изложении) – наступает очередь личных умений и мастерства. Здесь самое время вспомнить об авторском слоге, стиле, об авторской интонации… [гл.28]

Когда зелье готово – оно становится либо вином, либо уксусом. Либо волшебством, либо унынием. У настоящей поэзии (музыке, живописи…) есть одно замечательное свойство: она цепляет других.

Иногда стихотворение может быть вполне себе грамотным, вполне себе искренним и вообще – придраться-не-к-чему, но, что называется, “не цепляет” - никого, кроме автора. И то, подозреваю, только потому, что он его написал. Там есть аллюзии, намёки, отсылающие его к понятным ему, ей (или ему и ей) событиям, разговорам, переживаниям, но все они лишены некой универсальности, общечеловеческого кода, когда твоё переживание становится переживанием и других. Тем, что вызывает сочувствие и приводит, в конце концов, к сотворчеству, о котором у наст уже шла как-то речь.

Что это за код? Я не знаю. Чувствую. Догадываюсь. Возможно знакомое мне ощущение, радость узнавания, высказанные по-новому. Или наоборот, сложный, незнакомый нюанс, доходчиво донесённый, раскрытый волнующим меня языком или образом. В любом случае - моё читательское удивление, рождённое волей (или неволей) автора.

И тут я вдруг начинаю любить человека, о котором раньше и понятия не имел. Скорее всего, я и сейчас не имею о нём понятия. И частью - переношу на личность автора всё им написанное, частью - дорисовываю его образ уже своими собственными эмоциями от прочитанного.

Творчество – самый короткий путь от одного человека к другому. Здесь не требуется церемоний и личных знакомств, не играет никакой роли социальное положение, возраст, даже разница во взглядах. Всё происходит на другом уровне и почти мгновенно: цепляет – не цепляет, твоё – не твоё, накрыло – не накрыло.

Архаично-возвышенное “властитель дум” – как раз об этом. Только “дум” – по мне так совсем не первое в этом списке. Если властитель – то чувств, эмоций, души, духа… ну, и ума тоже. И вряд ли – всего сразу… Кстати, интересный получается ряд, ещё немного и можно переводить разговор на уровень чакр. В коих не силён. Но примерно таким, обращённым к разным человеческим потребностям, мне видится и всё творчество. Та же музыка, скажем. И песни.

VK_PRO-АVTORA_citata_29

:: предыдущие серии ::
барельефы

:: PRO АВТОРА :: 28. АВТОРСКАЯ ИНТОНАЦИЯ

Чем оригинальность отличается от оригинальничания? Тем же, видимо, чем улыбка от смайлика и оригинал от копии. Имитация иногда приносит плоды, но никогда не сможет работать долго. Просто не сдюжит. Слишком сильно придётся пыжиться, слишком много усилий тратить на то, что должно даваться если не легко, то хотя бы естественно.

Авторская узнаваемая интонация – самое ценное, что автор с годами можем приобрести. Или не приобрести. Такая интонация слышна во всём – в выборе "своих" тем, впечатлений, в их интерпретации, в стиле, слоге, в мелодии, в тембре, в характерной подаче, манере произносить или пропевать фразы... В одном из приближений это выглядит так: встречаешь где-то цитату, читаешь неизвестный отрывок – и вдруг ясно понимаешь, кто мог его написать. Услышав одну-две фразы новой песни, – уже знаешь, чья она и кто поёт.

Для автора, автора-исполнителя эта узнаваемость - подтверждение авторской интонации. Придумать, рассчитать её формально, наверно, можно, но практически - вряд ли получится. Такая удача выпадает либо сразу (что скорее случай), либо вызревает годами, выдерживается, настаивается, как хорошее вино. При том что ингредиенты этого вина зачастую остаются тайной – даже для винодела. А иногда – и вовсе противоречат здравому смыслу. Сильные стороны оказываются не у дел, а недостатки превращаются в достоинства (см.16)

Но, как бы то ни было, автору мало хорошо писать (рисовать, петь). Приходится ломать чужие и собственные шаблоны, менять правила и создавать новые – свои (см.19). Но даже создав их, суметь не разочароваться со временем и не впасть в тоскливую череду самоповторов…

Если продолжать аналогию – вино, скажем так, коварно. Может бодрить, может пьянить, может однажды скиснуть. Кому-то удаётся жить в мире с обретённой интонацией, кто-то становится её заложником. Это хорошо известно актёрам, “записанным” после однажды успешно сыгранной роли в одно единственное амплуа. Это известно и состоявшимся авторам, рискующим обмануть ожидания читателя. Это известно исполнителям, со сменой жанра теряющим большую часть публики.

В любом случае, требуется немало смелости, чтобы, свернув с накатанной дорожки, опять проходить всё сначала – без всякой гарантии на успех.

VK_PRO-АVTORA_citata_28

:: предыдущие серии ::
барельефы

:: PRO АВТОРА :: 27. МОИ СЛУЧАЙНЫЕ УЧИТЕЛЯ, ИЛИ ЕЩЁ НЕМНОГО О КРИТИКЕ

Это не будет рассказом о любимых книгах или авторах, вдохновивших однажды на творчество. В моём пантеоне "учителей" два случайных (или?) пересечения, два, по сути, незнакомых мне человека. Ни один из них, полагаю, и не догадывался, какую роль сыграл в моей творческой жизни. В первом случае - одной брошенной фразой, во втором - росчерками красного карандаша по распечатанному тексту. Всё нижеследующее - сугубо лично, но вместе с тем - в чём-то да, поучительно.

Первый случай - школьной поры. "Учитель" был и в самом деле учителем - преподавателем русского и литературы в параллельных классах. Отчества и тогда не знал, фамилия, если не путаю, - Дюба, а звали её Марго, за глаза - Маргошей. Восточная женщина счуть заметными усиками и лёгким акцентом. Русский, говорят, преподавала как никто, литературе учила - заслушаешься. Впрочем, вела она у "Б"эшек, я учился в "А". Школьное расписание нас не сводило ни на уроках, ни на собраниях. И побеседовали мы с ней только однажды. По её собственной инициативе. Весь разговор состоял из одной фразы, которую она посчитала необходимым мне озвучить. За что ей мой низкий поклон и многолетняя благодарность.

Дело было в конце восьмого класса, когда в нашей спецфранцузской 59-й шли переводные экзамены. Дабы не вылететь в школу попроще, надо было хорошо сдать "переводные экзамены", и среди прочих - школьное сочинение. Темы предлагалось три, на выбор: две, как тогда велось, литературные, одна - более-менее свободная. Помню, мне глобально не повезло - оба первых варианта "образ N в романе NN" оказались вне моих читательских интересов. А более-менее свободно предлагалось написать о войне. В точной формулировке это звучало так: "Героический подвиг советского народа в Великой Отечественной войне". Тут, по законам описываемого времени, можно (и нужно) было лить общеобразовательную воду, а патриотический пафос был важнее литературного стиля (на что косвенно настраивала и узаконенная тавтология в названии - вроде как героики и подвигов много не бывает).

Я вовсе не был ни отщепенцем, ни бунтарём, "героический подвиг" уважал и на обычном уроке мог бы вполне справиться с нужными клише. Но выносить их на бумагу, к которой уже тогда испытывал почти мистическое уважение, так и не научился. Рука не понималась. Но что-то сдавать было надо. Выручил авантюризм. Я написал это сочинение в стихах. Ну, или в том, что понимал тогда под стихами: уложил всё в правильный размер и снабдил более-менее корявыми рифмами. Суть излагаемого от этого сильно не изменилась, но рифмованный столбик на требуемый минимум страниц выглядел убедительно. И при всё ещё приемлемом градусе пафоса позволил избежать около половины штампов из обязательной программы. И ведь понимал, что весь этот маскарад вряд ли кого-то обманет, но мы все тогда играли по одним правилам - и ученики, и учителя. Экзаменационное сочинение в стихах! За историю моей 59-й это был первый (не знаю - последний ли) случай.

Моё сочинение показывали директорам других школ, возили куда-то в районо, приводили в пример и даже поставили мне 5/5, хотя слово "революционный" я написал через "и". Короче меня тогда сильно хвалили. Чем серьёзно напугали мой подростковый мозг. Внутри всё свербило и подозревало: ну не может эта халтура сойти за что-то серьёзное. Но ведь хвалят! Хорошие уважаемые люди хвалят... И поверить-то тоже того - хочется.

Тут-то и явилась она - моя спасительница. Невысоко-плотная, с заметными усиками и характерным акцентом. Как никто знающая и русский, и литературу, и, сдаётся мне, психологию тоже. Маргоша отловила меня на перемене и - очень просто и очень по-взрослому - сказала: "Саша, вы очень талантливый человек, я наблюдаю за вами не один год. Но то, что вы написали - это полное говно. Не делайте так больше".

Это "говно" из уст взрослого человека придало какую-то особую достоверность фразе. А в сочетании с собственными подозрениями на тот же счёт, окончательно убедило в своей и её правоте. Я облегчённо вздохнул. Всё же оказаться графоманом куда лучше, чем идиотом.

Второго моего "учителя" я даже не видел. Наше общение произошло заочно, практически анонимно и для меня - смертельно-обидно. Дело было где-то двумя годами позже, когда, уже окончив школу, я разродился прозаическим текстом, который, по простоте душевной, назвал романом и от которого ждал большой и светлой судьбы. Сюжет был романтичен и псевдо-экзестенциален. Про некий символический корабль, двух влюблённых и с какого-то перепугу исчезающих вокруг людей. Там было много психологических штучек и шуток, которые казались мне тонкими и даже смешными. Естественно, в конце влюблённые оставались одни, как А. и Е. пред вратами то ли рая, то ли Шамбалы, то ли ещё какого географически неуточнённого местоположения. Уже и не вспомню.

Один добрый приятель вызвался передать рукопись своему знакомому - довольно известному человеку и по совместительству хорошему писателю. И даже заплатил за то своих денег. Писатель принял рукопись и обещал выдать профессиональную рецензию. Надо ли уточнять, что в душе я ждал дифирамбов и откровений? Но случилось то, что должно было случиться. Я получил рукопись, испещрённую красными пометками и исчерканную вдоль и поперёк. Подытоживала мой провал честная, хотя и жестокая, запись: "Удивительная глухота к слову!"

Слава Богу, у меня хватило ума, во-первых, не обозлиться и, во-вторых, не отчаяться. Я отложил истерзанную рукопись вместе с критикой в ящик с черновиками (был у меня такой) и взялся за очередную "нетленку".

Потом была армия, потом возвращение в институт, потом я много читал и немного писал. А разбирая как-то старые бумажки, я наткнулся на тот же текст с теми же правками. Это было знаменательно и забавно. Заново перечитав критику, я подписался под каждой галочкой. И правда: удивительная глухота к слову. Чтобы это понять, надо было самому научиться слышать.

Вот, собственно, и всё. Спасибо моим невольным (или?) учителям. Спасибо, что оказались в нужное время в нужном мне месте. Спасибо за честность, за правки, за это вот прекрасное "...То, что вы написали - полное говно. Не делайте так больше".

Я и не делаю.


VK_PRO-АVTORA_citata_27

:: предыдущие серии ::